Мария Ким «Медицина — мой источник впечатлений»

– Прошло почти пять лет с момента выхода вашей первой книги. Расскажите, пожалуйста: когда вы писали эти рассказы, это была личная терапия, способ выговориться, или вы с самого начала планировали издание? И что изменилось с тех пор?

– Думаю, я всё же рассчитывала на книгу. У меня есть литературный бэкграунд: моя мама — детский писатель, достаточно известный, член Союза писателей. Она всегда вдохновляла меня на творчество. В целом наша семья очень творческая: много музыкантов, все дети занимались в кружках. Ещё со школы я привыкла переводить личную терапию в литературное поле.

Что касается вашего вопроса о дихотомии «терапия или литературный проект» — здесь нет противопоставления. Многие люди из литературной среды, к которым я прислушиваюсь, советуют: пишите только тогда, когда не можете не писать. Если вы понимаете, что без письма задохнетесь, — начинайте. Тогда получаются сильные тексты. Лучше не думать о форме заранее: то, что по-настоящему болит, само найдёт выход. Поэтому это была и личная терапия, и осознанное намерение.

– Ваши истории из фельдшерской практики довольно мрачные, с грустной иронией. Вы, когда шли в профессию, были готовы к такой реальности?

– В 15 лет, выбирая профессию, я всерьез об этом не задумывалась. Подростки редко делают свой выбор осознанно. Не все потом ему следуют, и это нормально. Я реалистка, поэтому, наверное, была готова. И мне хотелось передать этот опыт именно таким, какой он есть, без прикрас. Часто люди пытаются скрыть или приукрасить физиологичность реальности. Я встречала отзывы: мол, это не литература, литература должна быть красивой и романтичной, а это плохая журналистика. Но искусство тем и хорошо, что его границы определяешь ты сам. Надо писать так, как хочешь, слушать всех, но делать по-своему. Моя стилистика — жесткая, реалистичная проза, и я планирую её придерживаться.

– В вашей книге есть фраза: «Я люблю работать одна, я всегда одна». Мотив одиночества проходит через весь сборник. Для фельдшера скорой это осознанный выбор, профессиональная деформация? И как этот режим влияет на вас вне работы?

– Мне сложно причислить себя к интровертам или экстравертам. Часто советуют найти пять своих «батареек» для подзарядки и вдохновения. Для меня одна из таких батареек — уединение. Помню, после того как книга выиграла первое место на Всероссийском конкурсе «Болдинская осень» и я получила первую литературную премию, я собрала рюкзак и ушла в пятидневный горный поход одна. Мне нужно было прожить этот опыт в одиночестве. Вообще любой яркий опыт я предпочитаю переживать одна.

– В походе думали о литературе, о работе? Или удалось отключиться?

– Целью было остановить физическими нагрузками внутренний монолог, который перегружает нервную систему. Хотя кажется, что писатель — это проводник, на самом деле он борется со своими внутренними демонами. Литература как раз и способ остановить этот внутренний диалог.

– В одном отзыве прочитала: «Складывается ощущение, что рассказчик не то чтобы выговорился, а скорее в глубокой депрессии». Эти мрачные настроения — ваши или тех людей, с которыми вы работали в тот период?

– Профессии врача скорой, реаниматолога, специалиста неотложной помощи — самые выгораемые в медицине. Сталкиваться с чужим горем — это и есть ваша работа, ваша рутина. Существующие в России программы против выгорания медработников абсолютно неэффективны. Выгорание — огромная серьезная проблема. Страшно видеть врача, который за несколько лет теряет весь творческий запал, вдохновение и начинает выглядеть соответственно. От этого никуда не деться, и нет смысла это скрывать. Поэтому если кто-то ужасается, какие мрачные медики показаны в книге… что ж, извините.

– Вам удалось найти способ не выгореть? Кроме литературы и прогулок на природе.

– Да, способ очень простой: надо вовремя уволиться и сменить специальность. Государственная система здравоохранения не ориентирована на людей. Нельзя остаться в её структуре и не выгореть. Это бесценный опыт, но в какой-то момент нужно взять себя в руки и уйти.

– Сейчас вы в какой степени занимаетесь медициной?

– После работы на скорой я закончила медицинский институт, ординатуру в Москве по специальности «анестезиолог-реаниматолог», несколько лет работала в московском Институте Склифосовского. Я благодарна этому опыту, но сейчас ушла в частную медицину и прохожу переобучение по ультразвуковой диагностике.

– Почему такой переход? Устали от реанимации, от тяжелых историй? Работа врача УЗИ кажется менее стрессовой.

– Диагносты действительно меньше подвержены выгоранию. Реаниматологи, хирурги, акушеры-гинекологи — в группе наивысшего риска. Существует статистика, что среди них самая высокая смертность, высокий риск алкоголизма, депрессии. Если у меня будет ребёнок и он захочет пойти в медицину, я ему не посоветую.

– Вы еще не писали книгу от лица врача-реаниматолога. Планируете?

– Моя вторая книга — уже не нон-фикшн, а художественная проза, роман со сквозным сюжетом. Там есть повествование от лица врача-реаниматолога, одного из главных героев. Эта линия во многом автобиографична. В дальнейшем планирую писать дальше.

– Если вернуться к «Телефону 03»: Всё-таки случались светлые, смешные, хорошие моменты в работе фельдшера?

– Безусловно это не только боль, но и добрые, вдохновляющие истории. Истории успешных реанимаций, спасений, помощи новому человеку появиться на свет. В книге они тоже есть, и мне хотелось бы, чтобы их было больше. Но в реальности мрачных и грустных историй всё-таки больше. И это не жалоба, просто реализм. Наша работа — разбираться со страданиями, не нужно ждать от неё чего-то приятного. Людей в этой профессии удерживают не столько позитивные моменты, сколько осознание социальной значимости.

– Вы не ушли из медицины как раз из-за этого осознания? Или жаль потраченных на учебу лет?

– Классическая история: родители сказали, что быть врачом круто — всегда будешь с работой, с уважением в обществе, родственников вылечишь. Я начинала с юношеского максимализма: хотела приносить пользу, иметь вес в обществе. Сейчас этот этап прошёл. Я действительно люблю медицину. Немножко скучаю по реанимации, по работе с живыми людьми, по драйву. Но если бы была возможность, я бы не рекомендовала эту профессию как надежную. Что касается литературы, она не приносит стабильного дохода — миллионером не станешь, а если периодически получаешь небольшие гонорары, это уже большая удача. Это первая причина, по которой я не ухожу из медицины. Вторая: нельзя быть только писателем, больше никем. Нужно откуда-то брать жизненный опыт. Курсы писательского мастерства, на мой взгляд, бесполезны. Хорошему писателю нужно читать хорошие книги и жить интересной жизнью. Медицина — мой способ заработать на жизнь и источник впечатлений. И третья причина: я в поиске новых возможностей. Например, я проходила отбор в школу сценаристов. Мне отказали, потому что сказали: «Мы не верим, что врач может бросить свою работу». Хотя таких историй много, предубеждение существует. Люди вообще плохо относятся к тем, кто получил медицинское образование, но по личным или семейным причинам от него отказался. В соцсетях я постоянно вижу комментарии в духе: «Мы, налогоплательщики, платили за твою учебу, ты должен лечить». Это потребительский терроризм.

– Отчасти вы всё-таки ушли из медицины – из медицинского нон-фикшна, и стали писать фантастику. Почему такой поворот?

– Да, у меня есть несколько книг в этом жанре, выложенных как самиздат на Литресе. Меня отговаривали, в том числе моя мама-писатель, говорили, что фантастики сейчас много, что мне лучше продолжить нон-фикшн. Но я, конечно же, никого не послушала.Я считаю, нужно писать то, что нравится, а вселенная сама найдет, куда это пристроить. Сейчас у меня в работе другой проект — герметичный триллер. Это жанр книжных ужастиков, где действие происходит в замкнутом пространстве, а эффект страха достигается через ощущение клаустрофобии. На бумаге этого добиться сложно, но я надеюсь, у меня получится. Чтобы собрать материал, я поехала на Крайний Север, устроилась врачом в вахтовый посёлок по контракту.

– То есть вы сейчас на Севере?

– Да, работаю в проектах на Крайнем Севере. В следующем году планирую поехать с волонтерским проектом Health в Гватемалу — там есть сеть бесплатных клиник для бедных жителей Центральной Америки. Я просто «охочусь» за опытом, без глубоких смыслов. Следую принципу: живи интересной жизнью — тогда будет материал для интересных книг.

– Что вами скорее движет: желание помочь людям или собрать материал?

– Не буду врать. Очень хочется сказать, что я хочу спасти мир, но это невозможно. Мое решение скорее связано с потребностью прожить интересный опыт, причём личный. Как бы эгоистично это ни звучало, работа с умирающими научила меня одной вещи: у многих людей между двумя датами в биографии — только тире. Мне бы не хотелось, чтобы так было со мной. Когда каждый день видишь смерть, отчётливо понимаешь: человек смертен внезапно, и то, что мы собрались из случайных атомов в разумную субстанцию, — огромное чудо. Мы обязаны им воспользоваться, чтобы узнать мир, в котором оказались. Основная ответственность человека — прожить жизнь так, чтобы она ему самой понравилась.

– В интервью «Медвестнику» в 2021 году вы сказали, что ощущаете себя врачом на 60%, писателем на 40%. Как изменилось это соотношение сейчас?

– Я не хочу ощущать себя ни врачом, ни писателем. В первую очередь я человек. Свободный человек, который занимается творчеством. Неважно, что это будет: спасение жизней в горах или джунглях, или трансляция мыслей через литературу. Можно заниматься и тем, и другим, и третьим. Я не ставлю себе жёстких ограничений и не имею плана: через пять лет буду там, через десять — здесь.

– Ваши коллеги, в том числе из маленькой северной больницы, знают, что вы наблюдаете за ними и собираете материал? Как реагируют?

– Я никогда не делала из этого секрета. Но здесь тонкая грань. Когда я писала первую книгу, столкнулась с тем, что люди очень не любят узнавать себя, особенно в неприукрашенном виде, когда всплывают негативные моменты. Несколько коллег, несмотря на смену паспортных данных, себя узнали, и отношения стали конфликтными. Поэтому важно сосредоточиться на позитивных сторонах. Если описываешь реального человека, сначала напиши о хорошем, потом о плохом. Идеальных или абсолютно злых людей не бывает. Граница добра и зла, как сказал Солженицын, проходит через сердце каждого. Главное, чтобы читатель верил. И всё же нужно писать так, чтобы люди себя по минимуму узнавали. В художественной литературе это легче. А публичные высказывания могут привести к волне хейта. Когда я завела Telegram-канал, удивилась, сколько негатива можно получить на абсолютно нейтральный пост. Но со временем привыкла. На одного восхищенного найдётся десять ненавидящих — на фоне восьми миллиардов, которые ничего о тебе не знают.

– Вы старшая из одиннадцати детей в семье православного священника. Как этот опыт повлиял на ваше отношение к медицине, к жизни и к литературе?

– Выбор профессии был обусловлен советом родителей выбрать богоугодную, гуманитарную специальность — помогать людям. Но, знакомясь с изнанкой мира, я пережила серьёзный экзистенциальный кризис. Главный вопрос — старая добрая дихотомия добра и зла: как Бог допускает существование болезни и смерти? Не буду углубляться в апологетику, каждый отвечает по-своему. Скажу так: врач на работе должен быть материалистом. Свобода вероисповедания и свобода совести — безусловны, каждый сам выбирает, перед кем отчитываться. Но на работе мы не имеем права верить в чудо и доверять свою работу — назовём её божественной, как бы пафосно это ни звучало — кому-то ещё. Многих пациентов пугает, что в мире, которым управляет всезнающий и всемогущий Бог, они оказываются в руках не всемогущих, не всезнающих и не всегда ответственных людей. Но раз уж это наша работа, мы должны её выполнять.

– А писатель должен быть материалистом? Или он может позволить себе оставить читателям веру в чудо?

– Писатель никому ничего не должен. Наверное, это единственное, что действительно делает вас писателем.